Жизнь и наследие диссидентского историка сталинизма
М. Шёнман, WSWS, 12 марта 2026 г
Рой Александрович Медведев, советско-российский историк и политический публицист, чьё монументальное произведение К суду истории сделало его самым известным критиком сталинизма, появившимся в Советском Союзе со времён Большого террора, скончался в Москве 13 февраля 2026 года в возрасте 100 лет. Причиной смерти стала сердечная недостаточность. У него остался сын. Его брат-близнец Жорес умер раньше него, в 2018 году. Рой Медведев был кремирован, а его прах был похоронен в подмосковном селе Лайково.
Его смерть знаменует конец жизни, охватывающей почти всю историю Советского Союза — от его революционных истоков до сталинистской деформации, затяжного кризиса, распада и последовавшей за ним капиталистической реставрации. Тот факт, что карьера Медведева как историка и политического деятеля прошла через все эти этапы, а его политическая траектория столь резко менялась на каждом из них, делает его жизнь предметом изучения не только с точки зрения биографии, но и под углом глубокого исторического и политического интереса.
Медведев родился 14 ноября 1925 года в Тифлисе (Тбилиси), в Советской Социалистической Республике Грузия. Само его имя несло на себе отпечаток революционной эпохи: его отец, Александр Романович Медведев, комиссар Красной армии и преподаватель марксистской философии в Военно-политической академии, назвал сына в честь Манабендры Ната Роя, индийского революционера и основателя Коммунистической партии Индии, который являлся членом Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала. Судьба семьи Медведева была связана с катастрофой, порожденной сталинизмом. В августе 1938 года Александр Медведев был арестован по обвинениям в принадлежности к «троцкистской организации» и «контрабанде троцкизма» в составленные им учебники по философии. Приговорённый к восьми годам заключения в исправительно-трудовом лагере, он был отправлен на Колыму, где погиб в феврале 1941 года. Брат-близнец Роя, Жорес, выдающийся биолог и писатель, позже, в 1970 году, был принудительно помещен в психиатрическую больницу (за критику лысенковщины) и в конечном итоге был выдавлен из СССР в Великобританию, где и скончался в 2018 году. Пережитый историком государственный террор в отношении собственной семьи стал решающей побудительной причиной для написания работы, которая принесла ему известность.
Появление книги К суду истории
Медведев в 1951 году окончил Ленинградский государственный университет и в 1958 году получил кандидатскую степень в Московском государственном педагогическом институте. До того, как заняться историческими исследованиями, он работал учителем, директором школы и редактором издательства. Именно в атмосфере брожения умов, последовавшего за «секретной речью» Никиты Хрущёва на XX съезде КПСС в феврале 1956 года, Медведев начал исследование, которое занимало его почти десятилетие. Осуждение Хрущёвым «культа личности» Сталина — каким бы предвзятым, корыстным и политически мотивированным оно ни было, — предоставило возможность, пусть ограниченную и зыбкую, для переосмысления советской истории. Именно в этих условиях Медведев начал собирать свидетельства выживших в лагерях, неопубликованные мемуары, партийные документы и рассказы сотен свидетелей сталинских преступлений.
Получившаяся в результате рукопись К суду истории: Генезис и последствия сталинизма была завершена в 1968 году и распространялась по неофициальным каналам с помощью самиздата. О ее существовании стало широко известно, когда Андрей Сахаров упомянул эту рукопись в своей статье Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе. Сахаров поддерживал тесный контакт с Медведевым, и они обменивались рукописями; Медведев помогал распространять копии статьи Сахарова через сеть самиздата. В 1969 году Медведев был исключён из Коммунистической партии за взгляды, которые были расценены как несовместимые с членством в партии. Первое англоязычное издание К суду истории было опубликовано нью-йоркским издательством Alfred A. Knopf в 1972 году, а полный русскоязычный текст был опубликован им же в 1974 году. Книга в итоге была переведена на четырнадцать языков и опубликована в двадцати странах. В самом Советском Союзе официальная ее публикация была невозможна до наступления периода гласности в конце 1980-х годов.
Книга сразу же была признана знаковой. Гаррисон Солсбери, рецензируя ее в New York Times, заявил, что, опираясь на работу Медведева, вся существующая история России от смерти Ленина до падения Хрущёва должна быть пересмотрена. Эдвард Крэнкшоу в британской газете Observer описал книгу как попытку одного человека спасти советскую историю от партийных фальсификаторов и сохранить честь революции.
Значение книги К суду истории требует тщательной оценки. Медведев не был первым серьёзным советским критиком сталинизма; в Советском Союзе было много других деятелей, которые, начиная с 1950-х годов, стали критически оценивать сталинскую эпоху и её наследие и которые продолжали подвергаться гонениям. Отличительной чертой работы Медведева являлось то, что это было первое крупное критическое исследование того периода, которое удалось опубликовать за рубежом после того, как Большой террор заставил замолчать практически все независимые голоса. В этом смысле главное значение книги Медведева заключалось в том, что она послужила сигналом — свидетельством того, что в советском обществе ведётся поиск левой альтернативы сталинизму, и этот поиск ведётся с такой степенью научной серьёзности и архивной скрупулёзности, которая не наблюдалась в течение десятилетий.
Эта работа была написана непосредственно в Советском Союзе человеком, сформированным в рамках его интеллектуальной и политической культуры, и с марксистских позиций, хотя и ограниченных влиянием сталинистских искажений. В отличие от работ западных советологов времен «холодной войны», в ней сталинизм не рассматривался как органичный и неизбежный результат Октябрьской революции или марксизма как такового. И в отличие от трудов Александра Солженицына, чей Архипелаг ГУЛАГ появился вскоре после этой работы, критика Медведева не была продиктована русским национализмом, религиозным мистицизмом или враждебностью к социализму. Медведев поставил перед собой цель доказать, что преступления Сталина были чудовищным отклонением от большевистской программы, а не ее реализацией. В этом отношении Медведев оказал настоящую и важную услугу. В то время, когда господствующее течение в западной академической и политической жизни стремилось приравнять сталинизм к большевизму — тем самым дискредитировать саму идею социалистической революции, — работа Медведева стала мощным опровержением подобного подхода. В ней со значительной доказательственной силой была задокументирована пропасть между политической культурой партии Ленина и террористическим аппаратом сталинского режима.
Медведев и хрущевская система
Однако, несмотря на все свои достоинства, работа К суду истории была ограничена серьёзными политическими и теоретическими рамками — пределами, укоренившимися в той среде, из которой вышел Медведев. Медведев был, по сути, человеком Двадцатого съезда. Его критика сталинизма никогда не выходила за рамки, установленные «cекретной речью» Хрущёва. В этой речи преступления сталинской эпохи объяснялись прежде всего личными недостатками самого Сталина — его паранойей, жаждой власти, жестокостью, — при этом утверждалось, что до примерно 1934 года Сталин был верным ленинцем, который правильно руководил борьбой против различных оппозиций. Таким образом, хрущевская схема оставила нетронутой фундаментальную сталинистскую фальсификацию внутрипартийной борьбы 1920-х годов: утверждение, что Левая оппозиция во главе с Троцким и различные другие оппозиционные течения были врагами социализма, которых Сталин справедливо разгромил.
Медведев, хотя и пошел значительно дальше Хрущёва в документировании масштабов и ужасов террора, по сути, действовал в тех же рамках. Он рассматривал сталинизм как проблему «личности» и деформаций внутри в остальном здоровой системы, а не как продукт определённого социального процесса — бюрократического перерождения рабочего государства, коренящегося в материальных условиях отсталости Советского государства, его международной изоляции, а также поражений мировой революции. В этом заключалась главная теоретическая слабость его работы, ее неспособность или нежелание дать классовый анализ описываемого в ней явления.
Оценивая ограниченность взглядов Медведева, необходимо учитывать разрушительное воздействие самого Большого террора на интеллектуальное и политическое развитие последующих поколений. Физическое уничтожение старых большевиков, левых оппозиционеров и более широкого слоя марксистских интеллектуалов в 1930-х годах разорвало живую связь между поколением революции и поколением, к которому принадлежали Медведев, а позже и Вадим Роговин. Мужчины и женщины, которые могли бы передать традиции, теоретическую культуру и политический опыт Октябрьской революции и её последствий, были убиты. Их труды были конфискованы (при арестах), изъяты из обращения и помещены в спецхраны либо уничтожены. Изоляция советских интеллектуалов от троцкистской традиции была дополнительно усилена ролью паблоизма — ревизионистской тенденции внутри Четвёртого Интернационала, которая в начале 1950-х годов стала приспосабливаться к сталинизму и отказалась от борьбы за создание независимых троцкистских партий внутри советского блока. Совокупный эффект террора и паблоистского предательства заключался в том, что целое поколение критически мыслящих людей в СССР осталось лишенным доступа к наиболее глубокому и всеобъемлющему марксистскому анализу того самого явления, которое они пытались понять.
Оценка Медведевым Троцкого и внутрипартийной борьбы
Отношение Медведева к Троцкому требует тщательного разбора. Он отвергал самые нелепые из сталинистских фальсификаций и не утверждал, что Троцкий был контрреволюционером, агентом фашизма или предателем. Он признавал ведущую роль Троцкого в Октябрьской революции — что означало его частичную реабилитацию в советских реалиях, где само упоминание имени Троцкого любым образом, кроме как языком осуждения, было наказуемым преступлением. Однако чем внимательнее рассматриваешь отношение к нему Медведева, тем очевиднее становится, что его подход отличался не научной объективностью, а стойкой политической враждебностью — стремлением опровергнуть, умалить и отвергнуть любые утверждения о том, что Троцкий представлял собой жизнеспособную и политически превосходящую альтернативу Сталину.
Эта закономерность очевидна в рассуждении Медведева о самом важном периоде — 1917 годе. Рассматривая роль Троцкого в месяцы, предшествующие Октябрьской революции, Медведев писал:
Как и Сталин, Троцкий также совершил немало ошибок в тот период. Однако, как бы кто ни оценивал последующую политическую карьеру Троцкого, нельзя игнорировать его чрезвычайно полезную работу в решающие месяцы перед Октябрьской революцией. (стр. 36)
Этот отрывок, хоть и идет вразрез с официальным и неизменным осуждением Троцкого, вряд ли является точным объяснением его роли. Описание вклада Троцкого как «чрезвычайно полезной работы» было заметным преуменьшением в отношении человека, который, будучи председателем Петроградского Совета и организатором Военно-революционного комитета, был главным непосредственным руководителем самого восстания (7 ноября (25 октября) 1917 года). Что еще более показательно, сравнение со Сталиным было совершенно ложным и вводящим в заблуждение. После Февральской революции Сталин занял примиренческую и оборонческую позицию по отношению к Временному правительству и империалистической войне — позицию, которую Ленин резко осудил по возвращении в Россию в апреле 1917 года. Троцкий, напротив, был непоколебимым противником империалистической войны и пришёл к позиции, практически идентичной ленинской, до того, как Апрельские тезисы Ленина переориентировали большевистскую партию. Ставить эти две фигуры на одну доску, как если бы они оба совершили сопоставимые «ошибки», было бы искажением исторических фактов. Более того, Медведев не уточнил, в чем на самом деле заключались предполагаемые «многочисленные ошибки» Троцкого — что является расплывчатой формулировкой, которая сама по себе выполняла политическую функцию, бросая тень на послужной список Троцкого без необходимости обоснования этого обвинения.
Не менее важным было и то, о чем Медведев умолчал. Он не упомянул о решающей теоретической связи между Апрельскими тезисами Ленина, — которые призывали к свержению Временного правительства и передаче власти советам, что возмутило многих старых большевиков в руководстве партии, — и теорией перманентной революции Троцкого, которая с 1905 года предвосхищала именно эту ленинскую стратегическую перспективу. Переориентация Лениным большевистской партии в апреле 1917 года, сделавшая возможной Октябрьскую революцию, представляла собой сближение с той самой позицией, за которую Троцкий подвергался нападкам и изоляции на протяжении более десяти лет. Признание этого означало бы подрыв всего сталинистского нарратива — и нарратива хрущёвских реформаторов, унаследовавших его, — который изображал Троцкого вечным чужаком, чьи отношения с большевизмом всегда были проблемными.
Подход Медведева заключался в использовании намеренного противоречия: с одной стороны, признание значимости Троцкого, а с другой — отрицание ее. Он упоминает «ключевую роль» Троцкого в революционных событиях и приводит книгу Джона Рида Десять дней, которые потрясло мир в качестве доказательства. Однако тут же он опровергает это признание язвительными и необоснованными нападками. Похвалив роль Троцкого на одной странице, Медведев на следующей утверждает, что «Троцкий преувеличивал свои заслуги перед революцией» (стр. 38). Он отмахивается от озабоченности Троцкого демократическими нормами внутри партии как от чего-то, что «попахивает демагогией» (там же). Такой подход «с одной стороны и с другой стороны» не был проявлением научной объективности; это был политический приём, призванный защитить читателя от любых выводов, которые могли бы представить Троцкого в слишком благоприятном свете.
Самое важное — Медведев напрямую подверг критике теоретические основы политической позиции Троцкого. Он утверждал, что
Знаменитая теория перманентной революции Троцкого также была ошибочной: она напоминала теории непрерывной революции Маркса и Ленина только по названию. Эта теория, которую Троцкий пытался отстаивать до конца своей жизни, была связана с одной из его главных ошибок: недооценкой революционного потенциала крестьянства как важнейшего союзника пролетариата не только в буржуазно-демократический период Русской революции, но и, в случае с беднейшими крестьянами, в социалистический период. (стр. 38)
Этот отрывок имеет огромное значение, поскольку показывает, до какой степени Медведев, даже будучи диссидентом, оставался в плену основополагающей лжи антитроцкистской кампании, развернутой фракцией Сталина, Зиновьева и Каменева после отхода Ленина от дел в 1923 году: утверждения, что Троцкий «недооценивал крестьянство». Это обвинение, ставшее визитной карточкой всякого сталинистского учебника и полемики на протяжении шестидесяти лет, было преднамеренной фальсификацией. Теория перманентной революции Троцкого не отрицает революционную роль крестьянства; она утверждает, что крестьянство, из-за своего неоднородного классового состава и своей распыленности в условиях мелкого производства, не может играть самостоятельную политическую роль и будет следовать либо за буржуазией, либо за пролетариатом. Сама Октябрьская революция подтвердила этот анализ. Крестьянство поддержало революцию под руководством рабочего класса и большевистской партии именно так, как предполагала теория Троцкого.
Противоречивый характер подхода Медведева к Троцкому проявлялся и в его оценке внутрипартийных конфликтов 1923–24 годов и последующего периода. Он категорично заявил: «Ошибочность большинства утверждений и требований Троцкого в 1923–24 годах очевидна сегодня, как и тогда». Но даже такое огульное отвержение не могло быть последовательным, поскольку Медведев, в силу имеющихся доказательств, был вынужден признать, что критика со стороны Троцкого «содержала значительную долю правды». Он даже признал, что многие предупреждения Троцкого «были оправданы последующим событиями». Противоречие между этими утверждениями так и не было разрешено. У читателя складывается следующее впечатление об этом историке: он знал больше, чем готов был сказать, или, возможно, если быть точным, его политические убеждения мешали ему делать выводы, которые требовали его собственные доказательства.
Во всех своих основных работах Медведев утверждал, что подлинную альтернативу сталинизму представлял Николай Бухарин, а не Троцкий. Это сближало его с реформистским течением в советской бюрократии, которое наиболее полно проявило себя в эпоху Горбачева. Исследование Медведева Николай Бухарин: Последние годы, опубликованное в 1980 году, способствовало реабилитации Бухарина в качестве главного идеологического проекта периода гласности. Это возвеличивание Бухарина выполняло определённую политическую функцию: оно исключало Троцкого и Левую оппозицию из рассмотрения в качестве носителей революционной социалистической альтернативы. Программа Бухарина — уступки рынку, движение к социализму «черепашьими темпами», приспособление к крестьянскому хозяйству — была, как предупреждали Преображенский и Троцкий, программой, направленной на восстановление капиталистических отношений. То, что именно этот путь был выбран при Горбачёве и доведён до конца при Ельцине, является историческим подтверждением, которое Медведев никогда не признавал.
В изложении Медведевым внутрипартийной борьбы также присутствовали значительные упущения и уклонения. Как отмечали критики, даже в своем переработанном издании 1989 года К суду истории Медведев не сообщил читателям о существовании секретного «Септумвирата» — заговорщического блока из Зиновьева, Каменева, Сталина, Бухарина, Рыкова, Томского и Куйбышева, который тайно управлял партийными и государственными делами в 1924–25 годах, проводя антитроцкистскую кампанию за спиной членов партии. Существование этой фракции, о чем долго заявляли Троцкий и оппозиционеры, было подтверждено документами, опубликованными в собственном партийном издании Известия ЦК КПСС [Бюллетень Центрального Комитета КПСС] в 1990 и 1991 годах. Молчание Медведева по этому вопросу, даже после того, как документы стали доступны, говорит об ограниченности его готовности следовать историческим свидетельствам всякий раз, когда это могло бы подтвердить версию событий, изложенную Троцким.
Непрерывность сталинистской кампании против Троцкого
Оценивая враждебность Медведева к Троцкому, важно рассматривать её в более широком контексте сталинистской кампании против Троцкого, Левой оппозиции и Четвёртого Интернационала — кампании исключительной по силе, жестокости и упорству, беспрецедентной в истории современного рабочего движения. На протяжении более шести десятилетий советская бюрократия использовала все имеющиеся в её распоряжении инструменты — фальсификацию документов, переписывание истории, показательные процессы, убийства (кульминацией которых стало убийством Троцкого в Мексике в 1940 году) и планомерное истребление десятков тысяч троцкистов, — чтобы уничтожить не только личность Троцкого, но и его идеи и место в истории. Антитроцкистская кампания не являлась второстепенной чертой сталинизма; она занимала центральное место в идеологическом самооправдании бюрократии и её притязаниях на то, что она воплощает собой преемственность большевизма.
Примечательно, насколько эта кампания сохраняла свою силу даже в период гласности, когда разоблачалось множество других сталинистских фальсификаций. 2 ноября 1987 года в своей речи, посвящённой семидесятой годовщине Октябрьской революции — речи, которая сама по себе была воспринята как веха в десталинизации, — Михаил Горбачёв открыто поддержал кампанию Сталина против Троцкого. Горбачёв охарактеризовал Троцкого как человека, который после смерти Ленина проявил «чрезмерные претензии на высшее руководство», утверждая тем самым то, что Горбачёв назвал мнением Ленина о Троцком как о «чрезмерно самоуверенном, всегда виляющем и жульничающем политике». Он осудил троцкизм как политическое течение, сторонники которого «прикрывались левой, псевдореволюционной фразой», занимая «капитулянтскую позицию», и заявил, что борьба, которую вел троцкизм, была «по сути атакой на ленинизм по всему фронту». Наиболее показательным является то, что Горбачёв утверждал, что «руководящее ядро партии, которое возглавлял И.В. Сталин, отстояло ленинизм в идейной борьбе» против оппозиции. В разгар якобы гласности — периода открытости и исторической правды — генеральный секретарь ЦК КПСС выступал перед всем миром и почти слово в слово повторял основополагающие ложные утверждения сталинистской историографической традиции относительно Троцкого.
Медведев, который к 1987 году был одним из самых известных реформаторских историков в Советском Союзе и, безусловно, знал, что обвинения против Троцкого ложны, не стал возражать против высказываний Горбачёва. Его молчание было сообразно всей его карьере, в течение которой он выражал готовность бросать вызов сталинизму на многих фронтах, однако отказывался бросать ему вызов на единственном фронте, который был наиболее важен для бюрократии, — на фронте фальсификации роли Троцкого. Демонизация Троцкого служила последним идеологическим рубежом — границей, которую даже самые смелые реформаторы не переступили бы, потому что это поставило бы под сомнение не только сталинские методы, но и саму легитимность правящего слоя, возникшего из борьбы против Троцкого.
Уклонение от главного теоретического вопроса
Нежелание Медведева честно оценить историческую роль Троцкого было неотделимо от его неспособности затронуть главный теоретический вопрос в конфликте между Троцким и Сталиным: теорию перманентной революции против доктрины о «социализме в одной стране» — то есть вопрос о пролетарском интернационализме, противопоставленном национал-реформизму. Это не было второстепенным или абстрактно-доктринальным спором. Это была ось, вокруг которой в 1920-х годах вращалась вся политическая жизнь Советского Союза и Коммунистического Интернационала, а решение этого вопроса в пользу сталинистской позиции имело последствия мирового масштаба.
Теория Троцкого гласит, что в эпоху империализма демократические и национальные задачи отсталых стран можно решить только через захват власти рабочим классом, а возникающее рабочее государство может существовать только в условиях развивающейся международной революции. Доктрина Сталина, впервые провозглашенная в конце 1924 года, поставила эту точку зрения с ног на голову, утверждая, что Советский Союз обладает достаточными ресурсами для построения полноценного социалистического общества. Эта доктрина послужила теоретической основой для националистического перерождения бюрократии, превращения ею Коминтерна в инструмент советской внешней политики и предательства революционных движений — от Китая в 1925–27 годах до Испании в 1936–39 годах.
Медведев во всех своих главных работах попросту избегал серьезного рассмотрения этого вопроса. Он вскользь признавал, что существовали споры по поводу «социализма в одной стране», но никогда не подвергал эту доктрину критическому анализу, не рассматривал её теоретические предпосылки и никогда не прослеживал катастрофические последствия ее применения на практике для международного рабочего движения. Это упущение не было случайным. Честное рассмотрение этого вопроса означало бы признать, что критика сталинизма Троцким была не просто набором конкретных политических возражений, а всесторонней теоретической и политической альтернативой, основанной на классическом марксистском понимании всемирно-исторического характера социалистической революции. Это означало бы признание того, что борьба между Троцким и Сталиным была по своей сути борьбой между двумя непримиримыми социальными программами — одна из которых стремилась распространить революцию на международный уровень на основе независимой мобилизации рабочего класса, а другая стремилась укрепить привилегии и власть национальной бюрократии за счет как советского, так и международного пролетариата.
Уклоняясь от ответа на этот вопрос, Медведев свел внутрипартийный конфликт 1920-х годов к борьбе личностей и фракционным маневрам, лишив его теоретического содержания и классового значения — что являлось политическим решением, которое служило интересам тех представителей советской элиты, которые желали реформировать систему, не затрагивая социальных основ, на которых она покоилась.
Медведев о чистках
Что касается московских процессов и Большого террора 1936–38 годов, то вклад Медведева был более существенным. Он с немалой убедительностью задокументировал фальсификации, использовавшиеся на показательных процессах, необоснованность обвинений, пытки и принуждение в целях получения признаний, а также ошеломляющий масштаб репрессий. Он убедительно показал, что обвиняемые — старые большевики, военачальники, партийные кадры, интеллигенция и сотни тысяч обычных граждан, — невиновны в инкриминируемых им преступлениях. Он продемонстрировал, что Сталин был не безумцем, а расчётливым и безжалостным политическим деятелем, одержимым укреплением личной власти.
Тем не менее анализ чисток, проведенный Медведевым, страдал от того же теоретического недостатка, который был присущ его трактовке более раннего периода. Он мог с большой убедительностью описывать что это был за ужас, но не мог адекватно объяснить почему это произошло. Если сталинизм был лишь продуктом патологической личности, привитой к в остальном здоровому телу, почему партия, государственные чиновники и спецслужбы оказались настолько неспособны к сопротивлению? Почему террор принял именно такую специфическую политическую форму, какую он принял, — нацелившись прежде всего на тех, кто имел хоть какую-то связь, пусть даже самую слабую, с традициями и идеями Октябрьской революции и с программой международного социализма?
Эти вопросы требовали классового анализа советской бюрократии — анализа, который Троцкий провел в книге Преданная революция (1936) и в своих объемистых политических и теоретических трудах 1930-х годов. Террор, как объяснял Троцкий, был не иррациональной вспышкой, а преднамеренным актом политической контрреволюции — физическим уничтожением поколения революционеров узурпировавшей власть бюрократической кастой, чьи привилегии и положение находились под угрозой из-за сохранения социалистического сознания в рядах рабочего класса и партии. Медведев, который никогда не соглашался с анализом Троцкого, рассматривавшего советскую бюрократию как паразитическую касту, был не в состоянии прийти к такому объяснению. Таким образом, его описание чисток, несмотря на всю свою эмпирическую насыщенность, осталось теоретически неполным.
Сравнение с Вадимом Роговиным
Контраст между работами Медведева и работами Вадима Захаровича Роговина (1937–1998) с особой ясностью бросает свет на политические и теоретические вопросы, о которых идет речь. Роговин, марксистский социолог и историк из Института социологии Российской академии наук, в период с 1992 года до своей смерти в 1998 году написал семитомное монументальное исследование Была ли альтернатива?, посвященное троцкистской оппозиции сталинизму и охватывающее период с 1923 по 1940 год. Роговин подходил к тому же историческому вопросу, что и Медведев, но с принципиально иной точки зрения — с точки зрения революционного марксизма, основанного на взглядах Левой оппозиции и Четвертого Интернационала; и в целом он разделял их. Собственное понимание Роговиным борьбы, которую вел Троцкий, значительно углубилось благодаря его отношениям с Международным Комитетом Четвёртого Интернационала, начавшимся в 1993 году. После первых обсуждений с представителями МКЧИ Роговин пересмотрел первый том своего исторического труда. Последующие тома были написаны в годы его тесного сотрудничества с МКЧИ.
Если Медведев рассматривал внутрипартийные конфликты 1920-х годов как прискорбные, но по сути второстепенные эпизоды в процессе укрепления советской власти, то Роговин продемонстрировал, что они были ключевой политической драмой эпохи — что конфликт между сталинизмом и троцкизмом был не просто фракционной перепалкой, а борьбой за судьбу самой революции, борьбой, имеющей всемирно-исторические последствия. Если Медведев представил Бухарина как подлинную альтернативу Сталину, то Роговин на основе обширных архивных исследований показал, что именно Левая оппозиция — с её программой плановой индустриализации, внутрипартийной демократии и пролетарского интернационализма, — представляла собой жизнеспособную революционную альтернативу, а главной функцией Большого террора являлось физическое уничтожение этой оппозиции и искоренение политического влияния Троцкого.
Роговин явно сопоставлял свою работу как с западной советологической традицией, так и с советской диссидентской историографией, представлявшейся Медведевым. В предисловии к книге 1937, являющейся четвёртым томом из его серии Была ли альтернатива?, Роговин отмечает, что большинство советологов и диссидентов использовали трагедию террора, чтобы доказать, что его предпосылкой являлась «утопическая» коммунистическая идея и сама революционная практика большевизма. Он отметил, что работа Медведева, хотя и более объективная, чем у Солженицына, относится к жанру «устной истории» — исследованиям, основанным почти исключительно на свидетельствах очевидцев, — и что она не затрагивает важнейший массив документов, в которых изложен анализ описываемых событий со стороны их современника: сочинения самого Троцкого, который был главным обвиняемым на всех трёх московских процессах, хотя он и не присутствовал в зале суда. Это была сокрушительная и точная критика. Отношение Медведева к Троцкому во всех его работах характеризовалось нежеланием серьёзно обращаться к политическим и теоретическим трудам Троцкого, предпочитая полагаться на отфильтрованные и искажённые материалы, взятые из сталинистской историографической традиции.
Медведев писал как реформист, обращаясь к наиболее просвещённым элементам советской бюрократии; его политическая программа заключалась в демократизации существующей системы без революционной трансформации социальных отношений, на которых она основывалась. Роговин писал как революционный марксист, воодушевлённый убеждением, что исторический процесс, начатый Октябрем, не был завершен, а был лишь приостановлен, и что троцкистское движение воплощало в себе возможность того, что Советский Союз мог бы развиваться по совершенно иному и более прогрессивному пути.
От гласности к Путину: Политическая траектория Медведева
Упразднение Советского Союза в декабре 1991 года стало решающим испытанием для различных течений советской политической мысли, и реакция Медведева на это событие глубоко показательна. В период гласности Медведев был реабилитирован. Его книги впервые были официально опубликованы в Советском Союзе, а в 1989 году он вновь вступил в Коммунистическую партию, был избран на Съезд народных депутатов СССР и стал депутатом Верховного Совета. В сентябре 1991 года он выступил против запрета Коммунистической партии и не признал роспуск Съезда. Он недолгое время был сопредседателем Социалистической партии трудящихся.
Но по мере того как становились очевидными катастрофические социальные последствия реставрации капитализма, Медведев не переходил к революционно-социалистической критике. Наоборот, он резко повернул вправо и стал насквозь политически коррумпированным — что представляло собой траекторию, характерную практически для всего слоя официального диссидентского движения. Он не вернулся в архивы, чтобы углубить свою работу по изучению Большого террора. Вместо этого он посвятил себя становящимся всё более некритичными биографическим исследованиям российских политических лидеров, которые в своей практической деятельности служили узакониванию новой российской государственной власти.
Глубину политического вырождения Медведева наглядно иллюстрируют два факта. Во-первых, в 2007 году он был удостоен литературной премии ФСБ — Федеральной службы безопасности, прямой преемницы КГБ, — за биографию Юрия Андропова, бывшего председателя КГБ и генерального секретаря ЦК КПСС. Книга была опубликована в авторитетной серии «Жизнь замечательных людей», с предисловием Николая Патрушева, тогдашнего директора ФСБ. Тот факт, что сын человека, арестованного, подвергнутого пыткам и замученного до смерти в ГУЛАГе органами государственной безопасности, семьдесят лет спустя принимает литературную премию от наследников убийц своего отца, не нуждается в комментариях для понимания его смысла.
Во-вторых, и это не менее примечательно, политическая траектория Медведева совпала с траекторией тех деятелей, которым он себя противопоставлял. К концу жизни Медведев оказался, по сути, в том же политическом лагере, что и Александр Солженицын, — который к тому времени уже стал печально известным антисемитом и защитником авторитарного русского национализма, — и другие наиболее правые элементы диссидентского движения, против многих из которых Медведев боролся в начале своей политической карьеры. И Медведев, и Солженицын одобряли правление Путина. Тот факт, что люди, начинавшие свою борьбу с диаметрально противоположных отправных точек — один был марксистским реформистом, другой был русским националистом и религиозным мистиком, — пришли к одному и тому же политическому результату, является убедительным подтверждением того, что ограниченность их взглядов, какими бы разными по форме они ни были, привела к одной и той же по своей сути капитуляции перед силами реакции.
В конце жизни, в мае 2025 года, в возрасте девяноста девяти лет, Медведев дал интервью Московскому комсомольцу, в котором он вновь заявил о своей поддержке политики Путина. Медведев, который никогда не признавал, что сталинистская бюрократия представляет собой социальную страту со своими собственными материальными интересами, отличными от интересов рабочего класса и враждебными им, остался без теоретического ориентира, когда бюрократия превратилась в капиталистическую олигархию. Его программа «социалистической демократии» основывалась на предположении, что существующую бюрократическую систему возможно реформировать; когда эта система рухнула, превратившись в бандитский капитализм, его программа потерпела крах вместе с ней.
Сравнение с Роговиным снова оказывается поучительным. Роговин истолковывал упразднение СССР как подтверждение троцкистского анализа, заключавшегося в том, что сталинистская бюрократия, далекая от того, чтобы быть хранительницей отношений социалистической собственности, является переходным образованием, и она либо будет свергнута политической революцией рабочего класса, либо сама возглавит процесс реставрации капитализма. Этот анализ дал основу для понимания того, что произошло, чего не смог добиться реформаторский подход Медведева.
Оценка и наследие
К суду истории — это произведение, написанное с немалой смелостью, ценой исключения из партии и под угрозой судебного преследования.
На протяжении десятилетий книга Большой террор (The Great Terror, 1968) Роберта Конквеста являлась стандартным западным описанием чисток, однако озвученная в ней позиция принципиально отличалась от точки зрения Медведева. Конквест писал как антикоммунист, в своей работе подводя читателя к выводу, что террор — естественный и неизбежный продукт самого большевистского проекта — представлял собой непрерывную преемственность от Ленина к Сталину, от Октября к ГУЛАГу. Работа Медведева представляла собой важный противовес такому подходу. Демонстрируя, основываясь на собственном опыте жизни в Советском Союзе, что сталинизм — это отход от революционной программы, он бросил вызов главному тезису советологии времен «холодной войны». Его книга выявила обширный массив свидетельств о преступлениях сталинизма и продемонстрировала, что в советском обществе существовала моральная приверженность сопротивлению самым мрачным страницам своей истории.
Однако наследие Медведева является глубоко противоречивым. Его неспособность дать классовый анализ сталинизма сделала его защиту Октябрьской революции неполной и уязвимой. Если сталинизм был всего лишь продуктом личности одного человека, почему он не может повториться? Именно эти вопросы антикоммунистическая традиция использовала с наибольшим успехом.
Его политически враждебное отношение к Троцкому, его повторение основополагающих сталинистских фальсификаций, его возвеличивание Бухарина, его уклонение от главного конфликта между перманентной революцией и «социализмом в одной стране» и неспособность дать классовое объяснение сталинизму — всё это способствовало идеологическому разоружению тех сил в советском обществе, которые могли бы предложить социалистическую альтернативу капиталистической реставрации.
Жизненный путь Медведева — от диссидентского критика до лауреата литературной премии ФСБ и сторонника авторитарного режима Путина — был бы вполне понятен Троцкому, который предупреждал, что монополия бюрократии на власть, если не будет опрокинута рабочим классом, приведёт к реставрации капитализма и новым формам авторитарного правления. Работы Вадима Роговина представляют собой альтернативную историографическую традицию — уходящую корнями в классический марксизм, рассматривающую советский опыт не как предостережение против революции, а как подтверждение необходимости революционного руководства, международной социалистической стратегии и рабочей демократии. Именно в рамках этой традиции самые важные вопросы, поднятые историей Советского Союза, будут продолжать находить свои самые глубокие ответы.
Комментариев нет:
Отправить комментарий